Жизнь ракусяка, оленьи рога и участь Муму (австрийские заметки)

Кто еще, кроме чехов, так нежно называет соседей: Мадярско, Швыцарско, Ракуско? Впрочем, назвав Венецию Бенатками, они могут все!

Собрав чемодан бесполезного тряпья, двуногая взялась паковать мои сокровища – подушечку, мисочку и косточки. Отмеряла семь стаканов корма, я понял – это всерьез.
Быть мне теперь ракусяком.








Творится здесь много всякого ракусякого. Булькает вода. Бегают олени. Пахнет еда. И очень-очень странные вещи происходят с двуногой.
Она пропадает…

Медленно ее поглощает голубая пучина. Остается одна голова – мокрая, лохматая и почему-то очень довольная.
Я привык, что двуногая всегда целая.
А тут…
Нервничаю.
Очень нервничаю.
С писком, визгом и громким тявком.
Двуногая – залог благополучия. Она нужна целиком. На остатки я не согласен. К тому же, это самая вредная (и кажется самая жадная) ее часть. Да и на голове у нее не посидишь.
Потеряв ее в альпийских водах, я почти умер… от недоумения. Но шкуру мочить не стал.
Двуногая – хорошо, но я – лучше.
Гляжу, пучина медленно выпускает ее обратно. Ко мне приходит длинное лысое мокрое существо, пахнущее рыбой. И брызгает на меня водой.
Это ужасно.



Я только отошел от стресса и обрел нужное количество ног вокруг себя для внутреннего равновесия, когда она схватила меня длинными ручищами и потащила в мокрую бездну.
Меня-то!
Шерстяного и сухопутного.
Жаба я вам что ли?
Я вопил и дрыгал лапами.
Я рыдал на все Ракуско.
Я вспоминал судьбу Муму. Но мне даже прощальных щей с мясом не досталось.
Я содрогался и трепыхался.
А она хохотала: «Чапашка-дурашка!»
Унесла подальше от берега и бросила меня в воде. Кикимора.
Я опять умер. В этот раз от обиды. От безысходности и ужаса.
Но быстро ожил.
Плеская лапами, я с отчаянием смотрел вокруг, когда увидел ее белую гладкую спину, плывущую рядом в воде.
Теперь спина у нее белая в красных полосочках.
Ибо зачем плыть самому, если можно плыть верхом на ней?
Скользкая, правда, личность…

Выбравшись на берег, я долго обижался.
Но еще дольше я чесался. В альпийских лугах. Под небом голубым. Зажевывая листья клевера. И глядя на мир безумным глазом.



Нехорошо. Нехорошо так поступать со зрелым индивидом.
Я не так уж мало пожил.
Я заслужил уважение к седым шерстинам.
Нельзя меня вот так вот взять и утопить.

Солнце утешило мое горюющее сердце розовым закатом. Я нюхал мир, смотрел на полосатых рыб, плавающих у берега, и шевелил ушами на ветру.
С трудом, но я утихомирился.
Незаметно стемнело.
Мы вернулись в домик.
Я намеревался укладываться спать…

Однако жизнь ракусяка сложна. Небо загорелось огнями – и все они целились в мою шкуру!
Кому я мешаю?! Маленький хрупкий незаметный я?
Меня вновь объял ужас. И вновь он трепыхал всем длинным мною. Дрожал даже мой тощий куцый хвост.
Что за ужасный день?..
На стене висели оленьи рога.
Я готов был повеситься.
Но случайно запрыгнул в хозяйскую постель.
Намерения не всегда, знаете ли, совпадают с действиями.
По взгляду двуногого я понял: рога не понадобятся. И плоской шкурой стек с постели на пол…
Трудно. Очень трудно быть ракусяком.

День второй. Мир вокруг стал дружелюбнее. Меня уже никто не топил, никто в меня не стрелял. Я – был длинен и доволен, а весь мир мне паралелен.



День третий. Стало и вовсе хорошо. Я унюхал след оленя и познакомился с австрийской кошкой. Кошка оказалась толста, бела и флегматична. Она усаживает попу на пенёк, гордо свесив полосатый хвост, остатками себя сползает на пол. Или сидит у кухонной двери. Главная кошка отеля (что впрочем видно по ее квадратной морде).

День четвертый. Двуногая начала разговаривать с рыбами: «Хеллоу, фиш! Гутен таг!»
Я ещё держусь.

День пятый. Стало скучно. Я начал ловить мух. Надоело. Тогда я решил ловить кайф.



День шестой
. Только я привык к странным метаморфозам, происходящим с двуногой, от которой не остаётся ни рожек, ни ножек, одна голова, как и та… пропала.
Бульк. Бульк. Бульк.
Вся жизнь пронеслась передо мною. Все съеденные яства и не съеденные тоже. Вся нега лысых ее рук. Вся ее жадность. И бесконечная вредность.
Я стоял на берегу и с грустью думал об одинокой жизни таксы, когда прямо передо мной вынырнуло чудище морское: лохматое и кудлатое, в водорослях и со светящимися глазами! От него пахло счастьем и голубой форелью.
Оно приблизилось и, протягивая влажные конечности, знакомым голосом изрекло: «Мой ты слаааааденький!»



Мне не понять эту женщину.
Она добровольно мокнет.
Потом усердно сохнет.
Высохнув, снова мокнет.
И снова сохнет, мокнет, сохнет, мокнет…
Потом вдруг заявляет, что устала.
День седьмой. Я устал наблюдать за этим.


Впрочем странная она здесь не одна.
Намедни я увидел, как ловят рыб ракусяки. Раздобыв рыбный билет, прихватив лицензионных червяков и целительную мазь, они взгромождают свои длинные тела на берегу и манят наивных австрийских рыб. Поймав рыбу, ракусяк радуется. Вытаскивает ее на берег, снимает с крючка… и начинает звучать гимн Европы: рыба показывает ракусяку язык, тот с почтением кланяется, мажет ей клюв целебной мазью и отпускает. Хихикая, рыба уплывает, размахивая хвостом и европейскими правами. Желаний не выполняет. Это вам не пушкинская труженица.
А ракусяк все ловит, кланятеся, отпускает, ловит, кланяется, отпускает…



Когда ракусяк устает и рыбы больше его не влекут, он отправляется на охоту. Берет лук и охотится на… пластиковых зверей, которые дружно стоят на склоне и смотрят на него пластиковыми глазами, сверкая на солнце дырочками в боках.



Чуть выше, за тонкой огорожей, стоит взаправдашный олененок. Он жует альпийскую травку и смотрит на ликующего ракусяка, завалившего резинового зайца. Видится глубокое сомнение в молодых оленьих глазах и беспокойство о здравии рода людского.
Оленя я понимаю.

И тихо радуюсь: в свете ракусячьих симуляций, моя двуногая еще ничего. Продержимся.


Со слюнявым языком,

Ваш Чаповодитель

Facebook Comments

Поделитесь новостью:


ПОХОЖИЕ НОВОСТИ: