Жизнь ракусяка, оленьи рога и участь Муму (австрийские заметки)

Кто еще, кроме чехов, так нежно называет соседей: Мадярско, Швыцарско, Ракуско? Впрочем, назвав Венецию Бенатками, они могут все!

Собрав чемодан бесполезного тряпья, двуногая взялась паковать мои сокровища – подушечку, мисочку и косточки. Отмеряла семь стаканов корма, я понял – это всерьез.
Быть мне теперь ракусяком.








День первый. Творится здесь много всякого ракусякого. Булькает вода. Бегают олени. Пахнет еда. И очень странные вещи происходят с двуногой.
Она пропадает…

Медленно ее поглощает голубая пучина. Остается одна голова – мокрая, лохматая и довольная.
Я привык, что двуногая всегда целая.
А тут…
Нервничаю я.
Очень.
С писком, визгом и громким лаем.
Двуногая – залог благополучия. Она нужна мне целиком. На остатки я не согласен.
К тому же это самая вредная (и кажется самая жадная) ее часть.

Потеряв ее в альпийских водах, я почти умер… от недоумения.
Но шкуру мочить не стал.
Ибо двуногая – хорошо, но я, как известно, – лучше.
И вот пучина разверзается. Ко мне приходит длинное, лысое, мокрое существо, пахнущее рыбой, и брызгает водой.
Святотатство.



Хватает меня длинными ручищами и тащит в мокрую пучищу. Меня-то! Шерстяного и сухопутного.
Жаба я вам что ли?
Я вопил и дрыгал лапами.
Я рыдал на все Ракуско.
Я вспоминал судьбу Муму (но мне и щей прощальных с мясом не досталось).
Я содрогался и трепыхался.
Хохоча, бесхвостая и лысая унесла меня поглубже и бросила в воде. Кикимора.

Я снова умер.
В этот раз от ужаса.
Но быстро ожил.
Плеская лапами, увидел я белую спину ее, плывущую рядом. Теперь спина у нее белая в красных полосочках. Ибо зачем плыть самому, если можно плыть верхом на ней?
Скользкая, правда, личность…

Выбравшись на берег, я долго обижался. Но еще дольше я чесался. В альпийских лугах. Под небом голубым. Зажевывая листья клевера. И глядя безумным глазом.



Нехорошо. Нехорошо так поступать со зрелой особью.
Я уважение заслужил к седым шерстинам.
Нельзя меня вот так вот взять и утопить.

Солнце утешило горюющее сердце розовым закатом. Я нюхал мир, смотрел на полосатых рыб и шевелил ушами на ветру.
С трудом, но я утихомирился.
И нечаянно уснул.

День второй. Меня никто больше не топил. Я – был длинен и доволен, а весь мир мне параллелен.



День третий. Стало хорошо. Я унюхал след оленя и познакомился с австрийской кошкой. Кошка была толста, бела и флегматична. Она усаживала попу на пенёк, свесив свой полосатый хвост, остатками себя сползала на пол.

День четвертый. Двуногая начала разговаривать с рыбами: «Хеллоу, фиш! Гутен таг, фиш!»
Я ещё держусь.

День пятый. Стало скучно. Я начал ловить мух. Надоело. Теперь ловлю кайф.




День шестой
. Едва я привык к метаморфозам двуногой, от которой не остаётся ни рожек, ни ножек, одна голова, как и та… пропала.
Бульк. Бульк. Бульк.
Вся жизнь пронеслась передо мною. Все съеденные яства (и не съеденные тоже). Вся нега ее лысых рук. Вся ее жадность. И бесконечная вредность.
Я стоял на берегу и думал о жизни одинокой таксы, когда прямо передо мной вынырнуло чудище кудлатое, в водорослях и с глазами радостными, пахнущее счастьем и форелью. Приблизилось, протянув мокрые конечности, и знакомым голосом изрекло: «Мой ты слаааааденький!»
Свят. Свят. Свят.



Не понять мне эту женщину.
Добровольно мокнет.
Потом усердно сохнет.
Высохнув, снова мокнет.
И снова сохнет, мокнет, сохнет, мокнет…
Потом вдруг заявляет, что устала.
День седьмой. Я устал наблюдать за этим.


Впрочем странная она здесь не одна.
Намедни я увидел, как ловят рыб ракусяки. Раздобыв рыбный билет, прихватив лицензионных червяков и целительную мазь, они взгромождают свои длинные тела на берегу и манят наивных австрийских рыб. Поймав рыбу, ракусяк радуется. Вытаскивает ее на берег, снимает с крючка… и начинает звучать гимн Европы: рыба показывает ракусяку язык, тот с почтением кланяется, мажет ей клюв целебной мазью и отпускает. Хихикая, рыба уплывает, размахивая хвостом и европейскими правами. Желаний не выполняет. Это вам не пушкинская труженица.
А ракусяк все ловит, кланятеся, отпускает, ловит, кланяется, отпускает…



Когда ракусяк устает и рыбы больше его не влекут, он отправляется на охоту. Берет лук и охотится на… пластиковых зверей, которые дружно стоят на склоне и смотрят на него пластиковыми глазами, сверкая на солнце дырочками в боках.



Чуть выше, за тоненькой оградой, стоит взаправдашний олененок. Он жует альпийскую травку и смотрит на ликующего ракусяка, завалившего резинового зайца. Видится глубокое сомнение в глазах оленьих и беспокойство о здравии рода человеческого.
Оленя я понимаю.

И тихо радуюсь. В свете ракусячьих симуляций моя двуногая еще ничего. Продержимся.


Со слюнявым языком,

Ваш Чаповодитель

Facebook Comments

Поделитесь новостью:


ПОХОЖИЕ НОВОСТИ: